Сюрреализм - реакционное, упадническое течение в литературе и искусстве. В произведениях сюрреалистов большую роль играют сновидения, галлюцинации, бред. Сюрреализм - яркий образец разложения буржуазной культуры эпохи империализма. 
      Словарь иностранных слов под редакцией И. В. Лехина и проф. Ф. Н. Петрова, М., 1954.

    Сюрреализм - реакционное, упадническое течение в буржуазном искусстве и литературе эпохи всеобщего кризиса капитализма. Отрицая реальную действительность как источник творчества, последователи сюрреализма обращаются к подсознательному и патологическому. Знаменуя разложение буржуазного искусства и литературы, сюрреализм представляет собой распад художественной формы, уродливое нагромождение бессмысленных символов и натуралистических деталей. 
      Энциклопедический словарь. Гл. редактор Б. А. Введенский, т.3, М., 1955.

КРАТКОПАРАНОИДАЛЬНОЕ ЖИЗНЕОПИСАНИЕ САЛЬВАДОРА ДАЛИ, ПРОИЛЛЮСТРИРОВАННОЕ И ПРОКОММЕНТИРОВАННОЕ ЕГО СОБСТВЕННЫМИ ЖИВОПИСНО-ЛИТЕРАТУРНЫМИ ШЕДЕВРАМИ

В 1988 году состоялась первая выставка Сальвадора Дали в Москве, когда художник был уже безнадежно болен. Из 150 графических работ, представленных на выставке, 37 остались в Москве. А через год, 23 января 1989 года, на 85-м году жизни в больнице родного Фигераса скончался Великий Мэтр сюрреализма.

    Вся моя жизнь сводится к наслаждению кануном, ожиданием, оттягиванием того, что жажду, и даже добровольным отказом от того, что принадлежит мне по праву, от того, что мое и только мое. А моя смерть - самое неотъемлемое мое достояние.

    У меня давняя дружба со смертью. Не исключено, что когда смерть придет, я скажу ей: "Присядьте, отдохните! Может быть, выпьем шампанского?" Я ведь в глубине души трус.

    В 1946-48 годах состоялась триумфальная серия его выставок в крупнейших выставочных залах Америки. В эти годы Дали проповедует "ядерный мистицизм", обращается к религиозной живописи и даже посылает в 1949 году эскиз картины "Мадонна Порт-Льигат" в Ватикан на благословение папы Римского. В Нью-Йорке Дали выступал как автор книг, постановщик балетов, оформитель магазинов, консультант женских причесок, сотрудничал в журнале мод. И вообще Дали отличался редким трудолюбием. В его творческом наследии 1200 картин, тысячи рисунков, множество гравюр, скульптур, ювелирных украшений.

    Не силься казаться современным. Это - увы! - единственное, чего не избежать, как ни старайся. 
    Не устаю благодарить Зигмунда Фрейда и громче прежнего славить его великие откровения. Я, Дали, вечно погруженный в самонаблюдение и тщательнейшим образом анализирующий малейшие повороты мысли, вдруг только что понял, что, сам того не зная, всю свою жизнь писал одни носорожьи рога. 
    Еще худеньким, как кузнечик, десятилетним мальчишкой я уже опускался на четвереньки, чтобы помолиться перед столиком из рога носорога. Да, для меня это уже был носорог! 
    Под этим углом зрения окидывая взглядом свои полотна, я не устаю поражаться тому, сколько же в моем творчестве скопилось носорогов. 
Даже мой знаменитый хлеб при ближайшем рассмотрении оказывается ни чем иным, как деликатно уложенным в корзинку рогом носорога. 
    Теперь-то я понимаю, почему в тот день, когда Артуро Лопес преподнес мне в подарок мою знаменитую трость из носорожьего рога, мною овладел такой бурный восторг. 
    Не успел я вступить во владение этой тростью, как вместе с нею мне передалась какая-то странная, совершенно иррациональная вера. Моя невероятная привязанность к ней граничила с почти маниакальным фетишизмом, и однажды в Нью-Йорке я даже ударил парикмахера, который чуть не поломал ее, нечаянно слишком резко опустив кресло, куда я аккуратнейшим образом ее опустил. Я был так взбешен, что в наказание грубо стукнул его тростью по плечу, разумеется, поспешив упредить его гнев хорошими чаевыми. 
    Носорог, носорог, где ты? 
    В тот самый день, когда славный поэт Лотэн преподнес мне в подарок столь обожаемый мною рог носорога, я сказал Гале: 
- Этот рог спасет мне жизнь! 
    Сегодня эти слова начинают сбываться. Рисуя своего Христа, я вдруг замечаю. Что он весь состоит из носорожьих рогов. За какую часть тела ни возьмусь, я словно одержимый изображаю ее в виде рога носорога. И лишь тогда - и только тогда,- когда становится совершенным рог, обретает божественное совершенство и анатомия Христа. Потом, заметив, что каждый рог предполагает рядом перевернутый другой, я начинаю писать их, цепляя друг за друга. И, словно по волшебству, все становится еще совершенней, еще божественней. Потрясенный своим открытием, я падаю на колени, дабы возблагодарить Христа - и это, поверьте, вовсе не литературная метафора. Видели бы вы, как я, точно настоящий безумец, падал на колени у себя в мастерской. 
    Испокон веков люди одержимы манией постигнуть форму и свести ее к элементарным геометрическим объектам. Леонардо пытался изобрести некие яйца, которые, согласно Евклиду, якобы представляют собой совершеннейшую из форм. Энгр отдавал предпочтение сферам, Сезанн - кубам и цилиндрам. И только Дали, в пароксизме изощренного притворства поддавшись неповторимой магии носорога, нашел наконец истину. Все слегка изогнутые поверхности человеческого тела имеют некую общую геометрическую основу - ту самую, которая воплощена во внушающем ангельское смирение перед абсолютным совершенством конусе с закругленным, обращенным к небесам или склоненным к земле острием, который зовется рогом носорога!

В 1934 году Дали исключили из группы сюрреалистов за несоответствие идеям течения. В то же время Дали познакомился с Пьером Аржиле, который в конце 50-х годов стал его основным издателем и публиковал его несколько десятилетий.     В 1940 году Дали переехал в США, где пользовался огромной славой.

    Когда сюрреалисты впервые увидели в доме моего отца в Кадакесе только что законченную мной картину, которую Поль Элюар окрестил "Мрачная игра", они были совершенно шокированы изображенными на ней скатологическими (связанными с фекалиями, экскрементами) и анальными деталями. 
Даже Гала осудила тогда мое творение со всей своей неистовой страстью, против которой я взбунтовался в тот день, но которой с тех пор научился поклоняться. В то время я собирался присоединиться к группе сюрреалистов, только что обстоятельно изучив и разобрав по косточкам все их идеи и лозунги. Насколько я понял, речь там шла как раз о том, чтобы спонтанно воспроизводить замысел, не связывая себя никакими рациональными, эстетическими и или моральными ограничениями. Тут, не успел я с самым что ни на есть благими намерениями действительно вступить в эту группу, как надо мной уже собирались учинить насилие. Я так вдумчиво и прилежно осваивал азы сюрреализма, что очень скоро стал единственным последовательным, "настоящим сюрреалистом". В конце концов дело дошло до того, что меня исключили из группы, потому что я был слишком уж ревностным сюрреалистом. 
    Когда Бретон открыл для себя мою живопись, он был явно шокирован замаравшими ее скатологическими деталями. Мня это удивило. То обстоятельство, что я дебютировал в г...., можно было бы потом интерпретировать с позиций психоанализа как доброе предзнаменование золотого дождя, который - о счастье! - в один прекрасный день грозил обрушиться на мою голову. Напрасно я пытался я вдолбить сюрреалистам, что все эти скатологические детали могут лишь принести удачу всему нашему движению. 
    Напрасно призывал я на помощь пищеварительную иконографию всех времен и народов - курицу, несущую золотые яйца, кишечные наваждения Данаи, испражняющегося золотом осла, - никто не хотел мне верить. Тогда я принял решение. Раз они не хотят г...., которое я столь щедро им предлагаю, - что ж, тем хуже для них, все эти золотые россыпи достанутся мне одному. 
    Поскольку наивысшая миссия человека на земле - одухотворять все вокруг, то именно экскременты-то и нуждаются в этом в самую первую очередь. Поэтому мне все более и более омерзительны всякого рода скатологические шутки и иные фривольности на эту тему. Более того, я просто потрясен, насколько мало внимания уделяет человеческий разум в своих философских и метафизических изысканиях кардинальнейшей проблеме экскрементов. И как прискорбно сознавать, что многие выдающиеся умы до сих пор продолжают справлять свои естественные потребности точно так же, как это делают простые смертные. 
    В тот день, когда я напишу наконец обобщенный трактат на эту тему, весь мир, конечно, замрет от изумления.

    В 1929 году Дали познакомился с Галой Элюар (урожденной Дьяконовой), женой французского поэта Поля Элюара. После этой встречи Дали не расставался с Галой до самой ее смерти (10 июня 1982 года). Гала взяла на себя все дела али внесла в них организованность. Она освободила его от всего, кроме живописи, и он имел возможность полностью посвятить себя творчеству.

    Кадакесский колокол отзвонил одиннадцать. Я подошел к окну. ОНА стояла на берегу. Вы спросите: "Кто?" А я скажу: "Не перебивайте!" ОНА стояла на берегу - и этого было достаточно! Гала, жена Элюара! Это ОНА! Галюшка Возрожденная! Я узнал ее по обнаженной спине. Это ее кожа, нежная и гладкая, как у ребенка. Эти выступающие ключицы; сильные, как у молодого атлета, спинные мышцы - и женственно-плавная, изящная линия бедра. Контраст между ними подчеркивала тонкая, может быть, слишком тонкая талия - мастерский завершающий штрих! 
    И я вчера провел с ней целый день - и не заметил? И не разглядел? Даже ничего не почувствовал? Не понял? Нет, понял, но не осознал. 
    И я понесся навстречу Гале, но вместо того, чтобы приветствовать ее, расхохотался. Она обратилась ко мне с каким-то вопросом, и ответом ей снова был тот же истерический хохот. 
    Говорить с нею я не мог, зато всячески старался услужить ей: кидался за подушкой, чтобы поудобней усадить на тахте, бежал за стаканом воды, предлагал пойти к скамейке, откуда открывается изумительный вид. И с несказанным восторгом сто раз на дню помогал переобувать сандалии. И если на прогулке моя рука ненароком касалась ее руки, меня пробирала дрожь, и дождь мелких зеленых яблок, плодов моей любовной мечты, обрушивался на мою голову - так, словно бы не руки наши соприкоснулись, а мощная великанья десница сотрясла деревце моей страсти, осыпая незрелые плоды. 
    Я дотронулся до нее, обнял за талию, и Гала едва ощутимо сжала мою руку, вложив в это легкое движенье всю свою душу. Этот миг следовало ознаменовать приступом хохота - и я нервно рассмеялся, понимая всю неуместность своего поведения и предвидя свои грядущие страдания по этому поводу. Но Галу мой хохот не оскорбил, более того - она пришла в экстаз. И, явив нечеловеческое самообладание, вновь, чуть сильнее, сжала мне руку - а не отшвырнула ее брезгливо, как сделала бы всякая другая! Интуитивно, как медиум, она угадала истинный смысл моего смеха, столь же загадочного для нее, как и для всех остальных. Она поняла, что это не ВЕСЕЛЫЙ смех, вообще свойственный людям. Нет! И не смех скептика. А смех фанатика! Ни тени фривольности не было в нем - нет! Был ужас, буря, бездна. Изо всех моих убийственных взрывов хохота этот, разразившийся в ее честь, оказался самым убийственным: я кинулся в бездну, к ее ногам - с какой заоблачной высоты! 
    И она сказала: "Дитя мое! Мы никогда не расстанемся!" 
    Гала -провозвестница моего классицизма. Это она, зная мою беззащитность, упрятала мою отшельничью устричную мякоть в крепость-раковину и тем уберегла. Там, внутри, под надежным панцирем и старилась с тех пор моя текучая трепетная мякоть. А когда пришло время написать часы, выплеснулась наружу и повисла на ветке. 
    Как-то вечером я вдруг ощутил усталость и легкую головную боль, что со мной случается крайне редко. Я встал и, как обычно направился в мастерскую - взглянуть перед сном на картину, которую писал. То был пейзаж Порт-Льигата в прозрачно-печальном закатном свете. На первом плане - голый остов оливы с обломанной веткой. Я ощущал, что в этой картине мне удалось создать атмосферу, созвучную какому-то важному образу - но какому? Не имею ни малейшего понятия. Я уже протянул было руку к выключателю, как вдруг УВИДЕЛ решение! Я увидел растекающиеся часы: самым жалким образом они свисали с ветки. Превозмогая головную боль, которая сделалась почти невыносимой, я кинулся к палитре и взялся за дело. Через два часа, к возвращению Галы, самая знаменитая из моих картин была закончена. Я велел Гале закрыть глаза и усадил перед мольбертом: "Не открывай, пока не скажу! Раз, два, три - можно!" Сам я неотрывно смотрел на ее лицо и видел, как изумление сменилось восхищением. Обмануться было невозможно: найденный мной образ производил сильнейшее впечатление. 
    Буквально через несколько дней я продал картину залетному американцу. Он признался, что работа кажется ему более, чем странной и приобретает он ее исключительно затем, чтобы повесить у себя дома. Выставлять ее бессмысленно: публика не воспримет, а охотников купить не найдется. Однако именно эта картина снискала впоследствии оглушительный успех и была не раз продана и перепродана, пока не очутилась наконец в музее современного искусства. А уж сколько она породила подражаний и копий - не счесть. С черно-белых репродукций списывали ее провинциальные художники, а уж цвет - какой бог на душу положит. И где только эти копии не вешали! Случалось, и в забегаловках и в галантерейных лавках. 
- Почему у вас часы растекаются? - спрашивают меня. 
- Но суть не в том, что они растекаются! Суть в том, что они показывают точное время. 
    Механизм изначально был моим личным врагом, а что до часов, то они были обречены растечься или вовсе не существовать. 
             

    В 1926 году во время поездки в Париж Дали познакомился с Пикассо, в 1928 совместно с Луисом Бунюэлем участвовал в написании сценария и съемках фильма "Андалузский пес" - первом опыте сюрреализма в кино. В конце 1928 года Дали переехал в Париж, где примкнул к группе сюрреалистов во главе с французским писателем Андре Бретоном. В 1929 году он написал свои первые сюрреалистические картины. В 30-х годах Дали являлся активным членом группы сюрреалистов; он участвовал в публикациях поэтов и писателей-сюрреалистов, иллюстрировал их произведения. 
    Мы провели в Париже неделю. Всего-навсего неделю, но за этот короткий срок я успел сделать три важных дела: посетил Версаль, музей Гревен и Пикассо. 
    В величайшем волнении, так, словно я удостоился аудиенции римского папы, в назначенный час я переступил порог дома художника. 

- К вам я пришел раньше, чем в Лувр! 
- И правильно сделали! - ответил Пикассо.

    У меня была с собою небольшая, тщательно упакованная картина -"Девушка из Фигераса". Четверть часа, не меньше, Пикассо молча разглядывал ее. Потом мы поднялись к нему в мастерскую, и два часа он показывал мне свои работы: вытаскивал громадные холсты, расставлял их передо мной - еще, еще и еще. И, выставляя очередную картину, всякий раз бросал на меня такой яростный, живой и умный взгляд, что я невольно содрогался. И я в свой черед не произнес ни слова. Но, спускаясь по лестнице, мы вдруг переглянулись. Пикассо спросил меня одними глазами: 
- Уловил суть? 
    И я, тоже глазами ответил: 
-Суть уловил.

В 1921 году при поступлении в академию художеств Сан-Фернандо в Мадриде преподаватели особо отметили совершенство его рисунка. В 1921-25 годах Дали пробовал себя в кубизме, футуризме, изучал труды Зигмунда Фрейда. В 1925 году в галерее Далмау в Барселоне состоялась его первая персональная выставка.

    Мои три путешествия в Вену похожи, как три капли воды. Все три раза я делал совершенно одно и то же. С утра отправлялся к Вермееру, а вечером НЕ ХОДИЛ к Фрейду, ибо всякий раз меня извещали о том, что его нет в городе по причине нездоровья. 
    И потому вечерам я, пребывая в печали, отправлялся бродить по улицам древней австрийской столицы. А когда темнело, начиналась моя долгая воображаемая ежевечерняя встреча с Фрейдом. Однажды он даже проводил меня до отеля и зашел ко мне в комнату; помню, как он стоял у зашторенного окна.

    Спустя много лет, путешествуя по Франции с гастрономической целью, я заказал и себе и друзьям в одном известном ресторанчике улиток - мое любимейшее блюдо. И вдруг я увидел на соседнем столике газету с портретом Фрейда на первой полосе. Я тут же велел официанту доставить мне газету, из которой узнал, что Фрейд эмигрировал и теперь находится в Париже. Еще не осознав смысла этой вести, я вскрикнул от неожиданности - ведь именно в ту минуту мне открылась тайна фрейдовской морфологии. Я понял, что череп Фрейда в точности повторяет панцирь улитки: его мысль закручена точно такой же спиралью и потребна иголочка, чтобы выковырять ее! Это открытие отразилось в моих портретах Фрейда и в наброске, который я сделал с натуры за год до его смерти. 
    Встреча наша с Фрейдом все же наконец произошла. Это было в Лондоне. Писатель Стефан Цвейг и поэт Эдвард Джеймс повели меня к нему. И когда мы уже вошли во двор, я вдруг увидел прислоненный к стене велосипед. К его сиденью была привязана красная резиновая грелка, раздувшаяся от воды, а по ней прогуливалась улитка! Как оказались они во дворе фрейдовского дома, навеки останется тайной.

    Вопреки моим ожиданиям мы с Фрейдом почти не говорили, зато глаз не могли оторвать друг от друга. Фрейд почти ничего обо мне не знал, хотя восхищался моими работами, и мне вдруг ужасно захотелось произвести на него впечатление мыслителя вселенского масштаба. Как выяснилось чуть позже, впечатление я произвел, но диаметрально противоположное. 
    Перед уходом я попытался всучить Фрейду журнал со своей статьей о паранойе. Я даже раскрыл журнал в нужном месте и попросил обязательно прочесть, если будет время. Фрейд по-прежнему неотрывно глядел на меня, статьи же словно бы и не замечал. Я всячески пытался его заинтересовать своим сочинением и, тыча пальцем в заголовок, уверял, что это не какая-нибудь сюрреалистическая выходка, а серьезное научное исследование. Равнодушие Фрейда было очевидно, но тем настойчивее, тем требовательнее становились мои домогательства. И в конце концов он, обращаясь к Стефану Цвейгу, но все еще вперив в меня взор - пронизывающий, пристальный! - воскликнул: 
- Какой классический образец испанца! Фанатик до мозга костей!

    Посетив Зигмунда Фрейда, в ту пору лондонского изгнанника, отмеченного уже печатью смерти, не заставшей себя ждать, я совершенно отчетливо осознал, сколь многое в европейской культуре связано с ним и кончится вместе с ним. 
    Фрейд сказал мне: "У классиков я ищу подсознание, у сюрреалистов - сознание". 
    Мозг Фрейда, один из самых смачных и значительных мозгов нашей эпохи, - это прежде всего улитка земной смерти. 
    Похоже, даже сам об этом не подозревая, я в карандашном портрете, сделанном за год до смерти Фрейда, в точности обрисовал его земную смерть. Моим основным намерением было сделать чисто морфологический рисунок гения психоанализа, а вовсе не пытаться изобразить тривиальный портрет психолога. 
    Когда портрет был закончен, я попросил Стефана Цвейга показать Фрейду этот портрет, и принялся с тревогой и нетерпением ждать тех замечаний, которых он мог высказать по этому поводу. 
    Ответ Фрейда мне удалось узнать лишь четыре месяца спустя. Мне было так невтерпеж, что я, не дождавшись, пока принесут кофе, спросил какое впечатление произвел на Фрейда мой портрет. 
- Он ему очень понравился, - был ответ Цвейга. 
    Я продолжил расспрашивать, не высказал ли Фрейд каких-нибудь замечаний или хотя бы комментариев, ведь это было бы для меня бесконечно ценно, но Стефан Цвейг, казалось, либо увиливал от ответа, либо был слишком поглощен другими мыслями.

    И, только читая заключение посмертно изданной книги Цвейга "Завтрашний мир", я понял наконец правду о судьбе своего рисунка: 
    Фрейду так и не удалось увидеть свой портрет. Цвейг лгал мне из самых лучших, благочестивых побуждений. Он считал, что портрет столь поразительным образом предвещал близкую смерть Фрейда, что так и не решился показать его, зная, что тот неизлечимо болен раком, и не желая причинять ему ненужных волнений. 
    Все, нет больше крупных бабочек! 
    В 1925 году я послал свои картины на групповые выставки в Мадрид и Барселону, а чуть позже - Далмау. В ту пору я сделал много карандашных рисунков, а также начал цикл живописных работ мифологического плана. В них я попытался извлечь рациональное зерно из моих кубистских упражнений и связать геометризацию с вечными основами Традиции. Далмау, патриарх барселонского авангарда, словно сошедший с портрета Эль Греко, устроил у себя в галерее мою персональную выставку. 
    Все это произошло без малейшего моего участия; я сидел в Фигерасе у себя в мастерской и работал не покладая рук. Когда же картины мои увидели, развернулась бурная полемика, отзвуки которой донеслись и до чутких парижских ушей. На барселонской выставке Пикассо заметил мою "Девушку у окна" и похвалил.

    Сальвадор Дали родился 11 мая 1904 года в Фигерасе - маленьком городке северной испанской провинции Каталония, в семье нотариуса. Уже в возрасте шести лет Дали пытался цветными карандашами копировать старых мастеров, в десять лет начал писать маслом, в четырнадцать - впервые выставил свои картины в муниципальном театре Фигераса. Пятнадцатилетний Дали пробовал свои силы в поэзии, писал для журнала "Studium" статьи о Гойе, Эль Греко, Дюрере, Леонардо да Винчи, Микеланджело, Веласкесе.

    Родился Сальвадор Дали - пусть в честь его звонят все колокола! Пусть крестьянин, склоненный над плугом, распрямит искореженную, как ствол оливы, спину, присядет, подперев натруженной рукой свою изрытую бороздами морщин щеку и задумается. 
    Родился Сальвадор Дали! Ветер стих и небо прояснилось! Средиземное море спокойно - на его гладкой рыбьей коже играют семь солнечных бликов, семь золотых чешуек. Именно семь - больше Сальвадору Дали и не нужно. 
    Смотрите же! Смотрите все! Не зря в доме на улице Монтуриоль царит радостная суматоха, а умиленные родители не сводят глаз с новорожденного. 
    И запомните мои слова: когда придет его последний час, все будет иначе.

    Мне было шесть лет. Возвращаясь с прогулки, мы встретили моего кузена. Из-за плеча у него торчало ружье, а в руке трепыхался трофей - летучая мышь, раненая в крыло. У дома охотник кинул свою добычу в жестяное ведро и, увидев, что я не могу оторвать от нее глаз, сказал: "Дарю!" Я схватил ведро, поставил в него стакан со светлячком и целый час, до самого ужина, как зачарованный глядел на раненого зверька, говорил ему ласковые слова, целовал его в мохнатую голову. Никого кроме него не любил я в эту минуту! 
    Наутро глазам моим предстало ужасное зрелище - стакан валялся в стороне, а по нетопырю, еще живому, сновали обезумевшие полчища муравьев. Губа истерзанного звереныша подергивалась от боли, обнажая мелкие старушечьи зубки. И в эту минуту я увидал девушку в белом платье с шарфом. Она стояла в двух шагах от меня у калитки. Не понимая, что делаю и зачем, я схватил камень и запустил в нее - так, словно бы в ней таилась причина бедственного положения моего летучего мышонка! Я промахнулся, но она обернулась на свист камня и посмотрела на меня - ласково, слегка вопросительно. Я задрожал всем телом от стыда и еще какого-то неописуемого чувства - оно перекрывало стыд. 
    И вдруг содеял такое, отчего девушка издала вопль ужаса. Я вскочил, схватил звереныша, с которого посыпались муравьи, и в порыве мучительного сострадания поднес его мордочку к губам близко-близко, но не поцеловал в голову, как вчера, а укусил так, что, кажется, хрустнул череп, и, содрогаясь от омерзения, швырнул зверька в бассейн и кинулся прочь. Пробежав немного, я оглянулся. Вода в бассейне качала опаловые блики, спелые черные смоквы, за ночь нападавшие с дерева, и моего летучего мышонка. Слезы застилали глаза - я уже не мог отличить смоквы от тельца. Никогда больше я не ходил к бассейну, но всякий раз, когда тени на воде складываются вдруг в тот рисунок, навечно впечатанный мне в память, - не то обреченное тельце, не то тяжелая смоква, - холодок пробегает у меня по спине.

    Однажды за ужином вновь заговорили о сборе липового цвета и на следующий день, едва рассвело мы поднялись на чердак взять приставные лесенки. Попал я туда впервые - обычно на двери висел замок. Сколько же всякой всячины на чердаке - огромном, пыльном, полутемном! И сразу в глаза мне бросились две вещи - они не имели ничего общего со всей этой безликой и жалкой рухлядью! Я остолбенел при виде громадного - выше меня - золоченого надгробного венка, увитого двумя широкими выцветшими шелковыми лентами с надписью на неведомом языке (потом я узнал, что совершенно напрасно принял этот лавровый венок за надгробный - его преподнесли Марии Пичот в московской опере после триумфального исполнения роли Кармен). А второй предмет, тот час затмивший все виденное и потрясший душу мою до самых глубин - то был костыль! Никогда прежде я не видел костыля, так по крайней мере мне тогда показалось. И его мертвенная поэзия пронзила мое сердце. 
    Я тут же схватил костыль и понял, что не расстанусь с ним никогда - в одну минуту я стал фанатиком-фетишистом. Сколько величия в костыле! Сколько достоинства и покоя!.. Костыль венчала опора для подмышки - раздвоенная подпорка, обтянутая тонким вытертым сукном в темных пятнах, и я нежно и благодарно приник к выемке щекой, потом лбом и погрузился в раздумье. А после выскочил и торжествуя проковылял в сад, опираясь на костыль. С ним я обрел уверенность в себе и даже невозмутимость, дотоле мне недоступные. 
    Итак, костыли. Великое множество костылей. Я принес целую кучу костылей! Я изобрел ПАТЕТИЧЕСКИЙ костыль, опору моего детства, всемогущий символ послевоенных лет, а также множество самых разных подпорок... 
    Символика моих костылей пришлась в самую пору еще не осознавшей себя мифологии нашего века, и потому костыли до сих пор еще никому не надоели, а, напротив, радуют ваши сердца. И, странное дело, чем больше подпорок я ставлю, полагая, что пора бы и попривыкнуть, тем сильнее всеобщее любопытство: "А зачем столько?" Наставив чуть не тысячу костылей, дабы укрепить едва державшуюся на одной ноге аристократию, я взглянул ей в глаза и с подобающей случаю честностью объявил: 
- Сейчас как тебе двину как следует! 
    Аристократия поежилась и шевельнула поджатой, как у цапли, ногой: 
- Изволь! - и стиснула зубы, преисполняясь решимости перенести муку, подобно стоикам, без единого стона. 
    Я пнул ее что было силы. Она не шелохнулась. Ай да костыли!

    Рецепт изготовления гения. 
    Для начала гения надо иметь. Затем - дать отстояться. Не провороньте первый побег! Но и не торопите события - успеете снять урожай. Не следует подстригать крону: пусть растет, как ей заблагорассудится; верное направление определится само собой. Когда придет время, соберите плоды. ПОДАВАТЬ, ПОКА НЕ ОСТЫЛИ!